По улицам Венеции, в вечерний
Неверный час, блуждал я меж толпы,
И
сердце трепетало суеверней.
Каналы, как громадные тропы,
Манили в
вечность; в переменах тени
Казались дивны строгие столпы,
И ряд
оживших призрачных строений
Являл очам, чего уж больше нет,
Что было для
минувших поколений.
И словно унесённый в лунный свет,
Я упивался
невозможным чудом,
Но тяжек был мне дружеский привет...
В тот вечер
улицы кишели людом,
Во мгле свободно веселился грех,
И был весь город
дьявольским сосудом.
Бесстыдно раздавался женский смех,
И зверские
мелькали мимо лица...
И помыслы разгадывал я всех.
И вдруг среди
позорной вереницы
Угрюмый облик предо мной возник.
Так иногда с утёса
глянут птицы, -
То был суровый, опалённый лик.
Не мёртвый лик, но
просветвлённо-страстный.
Без возраста - не мальчик, не старик.
И
жалким нашим нуждам не причастный,
Случайный отблеск будущих веков,
Он
сквозь толпу и шум прошёл, как властный.
Мгновенно замер говор голосов,
Как будто в вечность приоткрыты двери,
И я спросил, дрожа, кто он таков.
Но тотчас понял: Данте Алигьери.
Валерий Яковлевич Брюсов, 18
декабря 1900
